Убийцы цареубийцы

Музыкальная самодеятельность примечательна тем, что ее участники никогда не подвергаются серьёзной критике со стороны авторитетных музыковедов. Это не значит, что в работе самодеятельных артистов нечего критиковать. Просто поощряется сам факт ее существования. Исключение составляют те случаи, когда создатели «замахиваются на Вильяма нашего Шекспира». Вот тут–то и встает вопрос о возможной девальвации классики. Ведь в тот момент, когда шедевр становится «нашим», мы забываем старую истину: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку».

13 февраля 2010 года в Татарском государственном театре оперы и балета им.М.Джалиля" в рамках XXVIII Международного оперного фестиваля имени Ф. И. Шаляпина состоялось представление оперы Мусоргского "Борис Годунов». Афиша обещала нам постановку 2005 года, редакцию Римского-Корсакова с фрагментами редакции Лама. Художественное руководство оперы позиционирует этот спектакль как исторический, то есть наиболее близкий к тому, в котором пел великий Шаляпин. В день спектакля билетов в кассе не оказалось, и к третьему звонку бескомпромиссные ключницы запирали ярусы от представителей безбилетной публики. Озвучив историческую справку, конферансье удалился со сцены, освобождая пространство для бессмертного творения композитора.

Звучит вступление, занавес ещё скрывает от нас декорации и певцов, зрители ещё только предвкушают народную музыкальную драму, а режиссёр-постановщик Михаил Панджавидзе уже закрыл первую картину авторского текста Пролога, сразу открывая вторую. Дирижёр Ренат Салаватов как ни в чём ни бывало, читал оркестровую партитуру, и как видно, не имел ничего против столь нетрадиционного начала оперы.

Декорации площади московского Кремля и обряд венчания Бориса на царство подтвердили мои опасения: авторы постановки предложат нечто необычное вместо хорошо известной оперы. Тревога и скорбь преступного царя Бориса (Михаил Казаков) передалась и мне. Что будет дальше? Какая трагедия потрясёт сейчас весь музыкальный мир? Яркие декорации художника Виктора Немкова и натуралистичные костюмы Людмилы Волковой красноречиво лгали: «Всё так, как и должно быть!».

Одна картина сменяет другую, и вот перед нами предстаёт скромная корчма на литовской границе. Словно запись на заезженной пластинке, звучит песня Варлаама «Как во городе было во Казани» в исполнении Михаила Светлова. Раздаются щедрые аплодисменты. А затем весь оперный театр словно затягивается во временной портал, и мы оказываемся в саду Сандомирского замка, где Самозванец (Михаил Агафонов) признаётся в нежных чувствах бальзаковской Марине Мнишек (Ирина Макарова). Вся эта сцена разворачивается перед зрителем под аккомпанемент журчания настоящего фонтана — неотъемлемого элемента оформления гостиничных холлов. Меня охватили тревожные предчувствия — что-то еще ждет впереди?

Сцена в Царском тереме, где Борис Годунов изливает душу зрителям, уже включившим мобильные телефоны от скуки, прошла в сокращении. Кривляющийся Юродивый (Юрий Петров), в колпаке и с тяжелым крестом на шее, воспринимался скорее пародийно, чем скорбно. Последнее действие заканчивается сценой в Грановитой палате и смертью Бориса — совсем, как у Мусоргского! И все же после закрытия занавеса появилось чувство неудовлетворенности и даже разочарования.

В театральной практике можно найти с десяток редакций оперы Мусоргского, включая две авторские — самого композитора. Каждый театр сталкивается с проблемой, какую редакцию исполнять? Очевидно, что режиссёр казанской постановки нашёл своё решение этой проблемы. И главным критерием выбора картин стало сценическое время, вернее, его дефицит. Поставлена задача — показать основных действующих лиц: Бориса Годунова и Самозванца. Так давайте пропустим то, что никак не соприкасается с ними!

В результате нового редактирования исчезла первая картина Пролога (?!) — народная сцена во дворе Новодевичьева монастыря; урезана, в соответствии с первой редакцией автора, пятая картина (Царский терем); первая картина из польского действия (где иезуит наставляет Марину Мнишек) также пропущена, а само польское действие (которое появилось только во второй авторской редакции), поставлено перед Царским теремом. А чтобы зритель не запутался в часто сменяющихся персонажах, режиссер избавился и от народного восстания под Кромами, очевидно по–своему истолковывая относящиеся к этому эпизоду слова Пушкина о «бессмысленном» русском бунте. И вот перед нами новая компактная опера, все с тем же названием — «Борис Годунов», но перекроенная на европейский гастрольный лад.

Западный слушатель с трудом воспринимает долгое эпическое повествование русских классических опер, и именно для него, для европейского слушателя, и был изготовлен сей удивительный спектакль. Всё наше внимание в этой постановке принадлежит двум певцам: Михаилу Казакову (Борис Годунов) и Михаилу Агафонову (Самозванец). В начале — монолог Казакова-Бориса в сцене венчания, затем подряд три явления Самозванца-Агафонова (сцена в келье, в корчме и в сандомирском саду), после этого — подряд три сцены Бориса у Казакова (Царский терем, площадь у собора Василия Блаженного и Грановитая палата). Столь удивительной редакции не приходилось видеть еще ни в одном театре.

Таков ли был замысел великого художника? В праве ли кто-нибудь свободно распоряжаться чужим трудом? Приспосабливать его для своих мелочных целей? Мне горько от того, что зрители, отдавшие свои деньги и пришедшие в театр, увидели такого Бориса, услышали такого Мусоргского. Лучше бы таким его не услышал никто!

Антон Могилюк,
студент IV курса отделения теории музыки
2010 г.